Она уже ходила с подобным посланием по поводу "улетного пива". Тогда молодой человек, прочитавший писанину старухи, только покрутил пальцем у виска. И отпустил старушку с миром. Во второй раз пригласили доктора. Весь из себя такой вежливый, уважительный. Он долго беседовал со словоохотливой бабушкой и вышел.

Из подслушанного разговора доктора и следователя, старушка поняла, что ее объявляют сумасшедшей. Звук разрывающейся бумаги, которую Евлампия столько дней сочиняла и столько раз переписывала, звучал для нее похоронным маршем. Когда с этой же бумагой она сунулась в третий раз, молодой следователь едва не застрелил ее из своего пистолета. Потом пришел товарищ постарше, успокоил своего коллегу.

С Евлампии Федоровны была взята расписка, что, она обязуется "соблюдать порядок, и впредь не будет своими выдумками мешать доблестным советским органам дознания охранять советских граждан!" И еще "обязуется сплетен не разносить, невинных не оговаривать". Как следует напугав старушку, ее отпустили. Покидая казенный дом, в который вкладывала столько надежды, старушка громко причитала:

– Конечно! Ворон ворону глаз не выклюет! Только бог не Ерожка, видит немножко!

Бабушка Евдокия обняла сильно напуганного Ника, и непривычно ласково сказала:

– Не бойся, малыш! Я тебя никому не отдам. Я твоей маме обещала.

– Правда?

Как-то раз у постели мальчика участницы "консилиума" перессорились. Евдокия видела всех бед ребенка в сильной простуде, Лукерья – в тяжелейшем нервном срыве, фельдшерица – терялась в догадках, а матушка Сиволдаиха – в том, что святили воду в крещение именно в этой проруби.

– Вот коснулись святой водицы нечистые ножки, – напевно произнесла попадья, – и отнялись навсегда.

– Так он же этой самой водицы сначала головой и руками коснулся, возразила ей Лукерья, – если вода такая святая, а мальчик такой нечистый, то вперед голова отнялась, а потом уже ноги.