И, под фортепьянный наигрыш, глядя мимо клавиш блестящими глазами:

Запах акации, шум ребятни,

Мягкий и тихий за окнами свет,

Звуки курантов (хотя без пяти!),

Мучает скрипку мальчишка-сосед,

В кухне жара; недочитанный том,

Краски и кисть в беспорядке лежат.

Все это, все это, все это - дом,

Дом,

Из которого я не хотел уезжать...*

* Здесь и далее: "Дом, из которого я не хотел уезжать" - стихи С. Ладыженского.

Может, зря я тогда с тобой не поехал, папа? Пашку ты таки увез, Павла свет Авраамовича, потому что Авраамович и потому что в тринадцать лет право голоса куцее... Глядишь, и мне за океаном прилепиться удалось бы? Мыл бы сейчас посуду в детройтских кафешках или куковал на вашем островке близ южнокаролинского побережья, пил бы виски да акул считал, и знать не знал козла-редактора, и не снились бы мне по ночам пасквили в "Независимой газете" - дескать, автор небезызвестного "Быка в Лабиринте" вознамерился выехать одновременно на "умняке" и дешевой забойности, а поскольку в одну телегу впрячь не можно, особенно учитывая, что истинный талант по гроб жизни обязан быть голодным и остервенелым...

Он для кого-то небросок и прост, Черточки-годы на краске ворот - Это мальчишкой я мерил свой рост, Вырос, и вот - от ворот поворот.

Дождь еле слышно шуршит за окном,

Капли на листьях, как слезы, дрожат.

Все это, все это, все это - дом,

Дом,

Из которого я не хотел уезжать...

Ладно, хватит рефлексировать, пора "Олдевку" пить! И я пошел пить ее, родимую. Шагов через двадцать ноги у меня поехали в разные стороны, я чудом извернулся, спасая бутылки - и краем глаза увидел у фонтана босую девушку в легком платьице, глядящую мне вслед с каким-то неприятным сочувствием. Снег падал на золотистые волосы, на хрупкие, почти детские плечи, превращая Ту в стройного снеговика, я невольно передернулся, глядя на это незамерзающее чудо, а потом водяница шагнула в фонтан и исчезла, а я вздрогнул и побежал к Ерпалычу.