- Мне кажется, вы позволяете себе откусывать лишь верхнюю корочку ваших переживаний, - сказала она, - довольствуетесь тенью. А самого лучшего не трогаете.

Фаррелл взял лютню, дышавшую, как медленно просыпающееся существо.

- Вот оно - лучшее, - сказал он, начиная играть павану Нарваэса, которой страшно гордился, потому что сам переложил ее для лютни. Просвечивающие аккорды, трепеща, соскальзывали с его пальцев. Пока он играл, вошел Бен, и они кивнули друг другу, но Фаррелл продолжал играть, пока павана не оборвалась на нежном и ломком арпеджо. Тогда он отложил лютню и встал, чтобы обняться с Беном.

- Испанское барокко, - сказал он. - В последний год, примерно, я его много играл.

Бен взял Фаррелла за плечи и потряс - медленно, но с силой.

- А ты изменился, - сказал Фаррелл.

- Зато ты ничуть, только глаза, - ответил Бен.

Зия наблюдала за ними, зарыв руку в мех Брисеиды.

- Занятно, - медленно произнес Фаррелл, - а вот твои глаза нисколько не изменились.

Он продолжал разглядывать Бена, опасливо, зачарованно и с тревогой. Бен Кэссой, с которым он дожидался автобуса на утреннем нью-йоркском снегу, удивительно походил на дельфина, а в едких водах школьного бассейна он и двигался, как дельфин, легко и игриво. На суше же он, высокий, сутулый и близорукий, то и дело о что-нибудь спотыкался. Но теперь он двигался с энергичной сдержанностью Зии, и лоснистая кожа его обветрилась до суровой прозрачности парусины, а круглое, моргающее лицо - с дельфиньим лбом, по-дельфиньи клювастое, по-дельфиньи лишенное теней - погрубело, замкнулось и накопило столько темноты, что хватило бы и на замок крестоносца. После семи лет разлуки Фаррелл, разумеется, готов был увидеть и ставшую чище кожу, и первую седину, но мимо этого человека он прошел бы на улице, и лишь отойдя на квартал, обернулся бы неверяще и изумленно. Тут Бен по старой библиотечной привычке сунул в рот костяшку левого мизинца, и Фаррелл машинально произнес: