Был у тех мужиков главный сплавщик — Трофим Сорокин. Крепкий был, хоть уже немолодой — лет двадцать пять уже плоты водил, до самой Астрахани плавал. Была у него жена и сынишка маленький, Николка, ему в тот год как раз десять лет исполнилось. Николка был мальчик шустрый, да добрый. Пойдет, бывало, с мальчишками на рыбалку на реку, к омутам под ивами. Закинут удочки и тянут — кто подлещика, кто леща, а кто и стерлядку. Поймал как-то Николка сомика, маленького еще, пожалел его и отпустил обратно в реку. Мальчишки над ним смеются, а Николка им в ответ: меня дьяк учил, всякое, мол, дыхание славит Господа, всех жалеть надо, особенно маленьких.

В иной раз идет Николка по селу и видит: мальчишки соколу крыло камнем подбили и потешаются — собакам бросили. Кинулся Николка к собакам, отобрал сокола, в лес снес и на волю отпустил. За то любили его животные и слушались: ни корова не боднет, ни собака не укусит, а на лошади он без седла и уздечки так ездил, что даже цыгане проезжие удивлялись.

И приключилась с ним такая история. Весной, как вода поднялась, погнал Трофим с мужиками плоты вниз по Волге. Николка с матерью дома остался, маленький еще. Плывет артель неделю, и никто на берег не сходит, спешит Трофим первым лес продать. Под конец говорят мужики Трофиму: отпусти нас по земле походить. ноги размять. Трофим и согласился.

Причалили они к берегу и пошли в степь. А места то были дикие, за Самарой: ни куста, ни деревца, а только ковыль сухой да курганы. Вот у одного кургана мужики и остановились на ночь, костер развели и кашу варят, вина выпили по чарочке, а кто и по две. Стали уже спать вокруг костра укладываться, как один мужик и говорит: «Никак на кургане кто-то есть, на нас смотрит». Взяли мужики огонь и поднялись на макушку. Посветили, смотрят, а это не человек вовсе, а баба каменная, идолище татарское из земли торчит. Голова у идолища круглая, уши звериные, ноздри вывороченные, а рта вообще нет. И нижней половины тулова не видно — оно в землю ушло от времени.