— В детстве-то все дорожат матерями. Потому что они нужны. Своими интересами фактически дорожат! А вот после, потом… все проверяется.

— Валерик выдержит проверку, — не уступила Александра Александровна.

— Что ж, посмотрим!

Тимина мама прикусила нижнюю губу, как бы делая зарубку на память.

Наблюдательный Тима стал замечать, что Прасковья Ильинична то и дело спускается с ключиком вниз, к своему почтовому ящику. Хотя почту доставляли лишь утром и вечером.

— Что это она?! — возбужденно спросил он у Димы.

— Писем от сына ждет. Обычная история! — ответил тот.

Через несколько дней сам Дима, не теряя равновесия полностью, но все же чуть-чуть выходя из него, сообщил родителям:

— А Прасковья Ильинична только что плакала. Я видел…

— Что значит… плакала?

— Вытирала слезы. Внизу, возле ящиков.

— Чем вытирала?

— Прямо ладонью. И плечи у нее вздрагивали.

— Значит, я чего-то недоглядела, — тихо произнесла Александра Александровна.

Она была настолько самокритична, что ее приходилось защищать от нее самой. Если заболевал какой-нибудь бывший пациент, который уже много лет у нее не лечился, Александра Александровна сокрушалась: «Недоглядела я!» А если Дима получал двойку, она, горестно склонившись над дневником, приходила к одному и тому же выводу: «Моя вина!» И вздыхала, будто делала тяжкое признание следователю.

«Мне бы таких родителей!» — завидовал Тима.

Но Дима и его папа восставали против самообвинений Александры Александровны.

«Ни в чем ты не виновата! — восклицал Петр Петрович. — Если б это было в суде, тебя бы обвинили в лжесвидетельстве. Сколько можно возводить на себя напраслину!»

…Александра Александровна сходила в соседнюю квартиру, все разузнала и, вернувшись, сказала: