Что за день! Наше непослушание обернулось катастрофой! Это настоящая драма, и все о ней говорят, даже в газетах пишут. Только моя мама не в курсе дела.

В каком-то смысле хорошо, что доктор еще не разрешал ей выходить на улицу, а то она точно отправилась бы за мной в Оперу, она любит так делать, когда время ей позволяет. А теперь, когда меня назначили на роль Галатеи, она наверняка бы захотела зайти за мной. Она так мной гордится, так в меня верит! Именно поэтому я не могу сказать ей правду. Она бы слишком огорчилась. Я надеюсь, все как-нибудь уладится, Бернадетта выздоровеет, и все забудется. И тогда я ей скажу. Я никогда от нее ничего не скрывала, но на этот раз дело уж очень серьезное, так что — не теперь, пока еще нельзя.

Сегодня утром мама была встревожена: кажется, я кричала во сне. Ничего удивительного, ведь всю ночь меня преследовали кошмары. Какие-то предметы, жесты, лица, все искаженное, принимающее чудовищные формы и размеры.

Например, ключ, который был выше меня, а потом месье Барлоф, как всегда, восхитительный, он спрашивал, счастлива ли я, что танцую с ним. Но он тоже был гигантского роста, и я чувствовала себя раздавленной, потому что мне казалось, он существует в каком-то другом, не моем мире, полном света… А потом Бернадетта — как она катится по крыше, как неподвижно лежит, а внизу, будоража весь город, воет сирена «скорой помощи»… А потом — мама, мама такая красивая в своем нарядном белом платье с воланами… И лицо Фредерика, перед которым я захлопнула дверь… Ах, да! Во сне я была еще несчастнее, чем наяву!

Я встала, умылась, выпила шоколад, но он показался мне невкусным.

Мне хотелось успокоить маму. Хлопоча по хозяйству, она разговаривала со мной. Она надеялась поскорее выздороветь, чтобы снова начать работать и чтобы получше заняться мной: опять приходить за мной в Оперу, беседовать с моими преподавателями и так далее.