Это все было вступление, а к чему я все это веду. Вот под окнами моими опять бегает босоногий Петька. Обижается, что я его в «тетрис» играть не пускаю, и в отместку прямо-таки затопил меня своим «тили-тили-тестом». Не захочешь, а задумаешься. Тебе там, должно быть, тоже не сладко приходится. Так вот чтоб нам самим обойтись без излишних гипотез, я тут все это основательно обдумал и решил тебя известить. Влюбленным во что-то кроме науки я еще не бывал и вряд ли когда буду. Но вот прожить с тобою всю жизнь (если у тебя самой когда-либо такие намерения возникнут, разумеется) я бы не прочь, честное слово. Если только твоя ворчливость не повысится: большую, чем теперь, я попросту не вынесу. (И вообще имей в виду, что болезнь ворчливости очень заразная).

Осмелюсь также пригласить тебя, когда выздоровеешь, к себе — увы, пока что с самыми эгоистическими целями. Какой я мастер писать, ты уж видишь из этого ужасного письма, оно все не о том, о чем я хотел сказать. Если я таким же слогом сотворю свою кандидатскую, боюсь, умные дяди в галстуках меня плохо поймут. Так вот не захочешь ли ты мне помочь в этом многотрудном деле, если ты вправду «помираешь от безделья», как ты однажды говорила.

Желаю тебе скорейшего выздоровления и всего самого хорошего.

С заправдашним почтением, Ведронбом, совершенно твой (насколько это можно сказать о человеке, который и носа не высовывает из своих бумаг).

Папа знает, что некоторых вещей из меня клещами не вытянешь. Поэтому он сам приходит, когда мне нужна его помощь. С одной только разницей — если раньше он сидел в кресле в стареньком свитере и тихо качал меня на коленях, то теперь он приходит ко мне походкой царя по светлой лестнице среди пространств, точно инженер небесного какого-то НИИ. Может, это смешно звучит, но я не знаю, как это еще описать.