Он протянул руку, чтобы приласкать Мэри, но так и не дотронулся до нее.
– Я очень люблю тебя, – сказал он и, помолчав, добавил: – И боюсь.
Она улыбнулась.
– Ты? Боишься меня? Что же тебя пугает во мне?
– Ну, ты какая-то недотрога. В тебе есть что-то загадочное. Должно быть, я и сам не знаю, что именно. Ты вроде своего сада… неизменяемая. Да, именно такая. Я боюсь ходить по саду. Боюсь потревожить твои растения.
Мэри была довольна.
– Милый, – сказала она. – Ты позволил мне делать все, что я хочу. Благодаря тебе сад стал моим. Да, да, милый!
И она позволила ему поцеловать себя.
III
Он гордился ею, когда люди приходили к ним обедать. Она была так хороша, держалась так уверенно – словом, была безупречна. Ее вазы с цветами были изысканны, но она говорила о саде скромно, как бы стесняясь, почти так, как говорила бы о себе самой. Иногда она водила гостей в сад.
– Не знаю, будет ли она счастливой, – говорила Мэри, показывая на фуксию, словно растение было человеком. – Ей пришлось давать усиленное питание, прежде чем она освоилась.
Она улыбалась своим мыслям.
Во время работы в саду она была восхитительна. На ней было яркое ситцевое платье, довольно длинное, но без рукавов. Она где-то раздобыла старомодную панамку. Руки ее были защищены плотными перчатками. Гарри любил наблюдать, как она расхаживает с мешочком и совком и сыплет удобрения под цветы. Ему нравилось выходить вместе с ней по ночам уничтожать слизней и улиток. Мэри держала фонарь, а действовал сам Гарри, он давил слизняков и улиток, превращая их в липкую, скользкую массу. Он знал, что ей, наверно, противно смотреть на это, но фонарь ни разу не дрогнул в ее руке. «Храбрая девочка, – думал он. – За этой хрупкой красотой скрывается выдержка. Она даже охоту на вредителей умеет превращать в увлекательное занятие».