– Потом друзья беглеца прятали контейнер в укромном местечке, заранее облюбованном.

– Но они могли запрятать его так, что оттаявший потом, через двести лет, мог бы и не выбраться?

– Ну… – Харви пустил колечко синего дыма. – Контейнер если закапывали, так совсем неглубоко, по сути, только маскировали тонким слоем почвы. Если замуровывали в стену, то ограничивались дюймом штукатурки. Если прятали в полу, то покрывали только пленкой линолеума… Конечно, из-за всего этого ищейкам легче было разыскать беглецов. Но что нам было делать?

– За два века многое могло измениться. На пустыре мог вырасти многоэтажный дом, башня космосвязи, да мало ли что? – сказал Венс. Наконец, пыль, обычная пыль, оседая, могла за это время образовать новый слой почвы в много метров толщиной. Каково же беглецу очнуться и вдруг оказаться заживо похороненным… Неужели вы не подумали об этом?

– Думали, – махнул рукой Харви, – думали мы и об этом. Но выхода у нас не было, и люди шли на риск. Впрочем, насколько я успел заметить вчера, когда выбрался из тайника, строений в этом городе не очень-то прибавилось…

– Потому что население почти не росло, – пояснил Венс.

– Возможно, – кивнул Харви. – Что же касается тех, которые, очнувшись, так и не смогли выбраться на волю… Что ж! Может быть, им лучше, чем вам…

Венс внутренне содрогнулся от каменного равнодушия, которым повеяло от этих слов. Лицо Харви было неживым, глаза упорно глядели в одну точку.

– Как действовал механизм «воскрешения»? – спросил Венс.

– Очень просто. В каждом контейнере устанавливалось реле времени. Через положенный срок, скажем, через два века оно срабатывало. Открывался маленький клапан, и гелий начинал капля по капле испаряться. При этом температура медленно, в течение трех лет, повышалась до тех пор, пока достигала двенадцати градусов выше нуля.

– Три года…

– Если нагрев происходит быстрей, кровеносные и лимфатические сосуды могут полопаться, и человек погибнет, – терпеливо пояснил Харви.