Я вопросительно взглянул на него, но он со скрытым раздражением махнул рукой.

— Иди… иди, мальчик…

И, когда я уже был на пороге, задумчиво сказал мне вслед:

— Там видно будет…

Поначалу мне казалось, что, раз уж жизнь моя так странно изменилась и даже сам святой отец заинтересовался мной, то вот — вот произойдет что — то интересное, но на самом — то деле все выходило еще хуже, чем раньше. Со всеми моими сверстниками уже возились не старухи, а молодые, сильные мужчины и женщины, которые брали их то в лес — на охоту и на расчистку зарослей, то на весеннюю стрижку овец, а меня определили к однорукому Матвею — рыбаку, которому я помогал выбирать сети. Работа была не тяжелая, но уж больно нудная, а Матвей, вдобавок, был человек молчаливый, а подчас так и вовсе меня не замечал. Бывших приятелей своих я видел, только когда все собирались за обедом в общинном доме — они приходили разгоряченные, смеялись и, перебивая друг друга, обсуждали всякие новости, всякие недавние события, в которых мне не было места. Однажды я услышал, как Тим вновь завел разговор о том затонувшем поселке. Он уверял, что действительно видел его. Одно дело — слушать всякие байки долгой зимней ночью, когда тебя окружают постылые стены зимних жилищ, а истосковавшееся воображение расписывает яркими красками всякие чудеса и приключения, а совсем другое — когда тебе рассказывают такую историю в ясный весенний день, когда и без того хватает, чем заняться. Почему — то весной такие истории теряют изрядную долю прежнего страха — а вместе с ним и прежней привлекательности.

Потому какое — то время все от рассказа Тима просто отмахивались.

Но он упорствовал.

Он все продолжал твердить, что, если выбрать пасмурный день со спокойной водой, когда море вбирает в себя остатки света, а не отражает его от поверхности, то с высокой скалы, которая лежит за час пути отсюда и впрямь можно увидеть кое — что. Он так извелся, что я сделал вид, что верю ему — просто потому, что хотел ему угодить — хотел, чтобы со мной обращались как прежде — как с равным. Но, казалось, на остальных та легкость, с какой я готов был принять эту историю, произвела обратное действие — Тим чуть не заплакал от злости.