В коридоре подтянул гирю ходиков, собранных собственноручно из часового конструктора, подаренного мамой.

Ходики напоминали скворечник и тикали, будто в домике действительно кто-то жил. Цифры — от единицы до двенадцати — вписаны в серебряные кружочки величиной с монету в двадцать копеек. Легкий маятник летал туда-сюда, туда-сюда…

Рядом с ходиками — черный телефонный аппарат. Прикреплен прямо к стене. Степа вокруг исчеркана карандашом. У папы привычка записывать номера телефонов прямо на обоях. Обои розовые, а узор — будто много куриц обмакнули лапки в серебряную краску и пробежали. Может быть, его таким способом и наносили? Привезли с птицефермы кур, установили низенькие баночки с краской…

Антон медленно приблизился к раковине. Пели трубы на разные голоса, ритмично капала из крана вода. Он представил, как она обжигающе-холодна, и поежился. Что, если только полотенце смочить — на случай, если мама захочет проверить, умывался ли он? Но тогда самостоятельность, которой он собирается маму порадовать, обернется обманом…

И он повернул холодный пропеллер. Брызнула тонкая ледяная струйка.

В комнате Антон сбросил легкие летние сандалии, которые заменяли тапочки, взобрался на валик папиного мягкого кресла и, дотянувшись до репродуктора, повернул пятиугольную металлическую кнопку в центре черного круга. Кнопка по-прежнему была залеплена оранжевым пластилином.

Папа и дедушка хвалили его за выдумку. Ведь оранжевое пятнышко было нос, два исчезнувших зеленых глаза, и получалось: не черный репродуктор говорит, а голова. Буфет — туловище. Такой великан, неподвижный, но говорящий.

«Молодец, сына, здорово придумал», — радовался папа, и Антона переполняла гордость.

«Да, Антон, — торжественно подхватывал дедушка. В каждой из окружающих нас вещей нужно видеть ее живую душу».

Это Антон понимал хуже. Ну, с репродуктором ясно, он говорит человеческим голосом. А в громоздком комоде, который у бабы Лены в комнате, какая душа? Взрослые иногда очень туманно выражали мысли.