- Почему, собственно, она должна желать быть непременно около меня?-Вертер с тоской поглядел на море, вздыхавшее далеко внизу.-Она, порождение света, устремленная в мир красок, тепла и звенящего смеха, теперь терзается какой-то тайной. Я не умею облегчить ее страданий. Я-чудовище самолюбия!

Он всхлипнул, пожалев себя, но горький привычный бальзам печали не оросил пустоты души, не принес облегчения. Это тревожило. Он вообразил себя скитальцем в бескрайних волнах, потом путешественником в неведомой земле без карты и компаса. Спасительное самосострадание было просто необходимо.

- Госпожа Кристия! О, Кристия, Владычица! Почему ты оставила меня? Мне нет утешения! Струны души трепещут от твоего прикосновения. Только на него они способны отозваться песней. Жизнь без той, кому отдано сердце,-одно лишь бесконечное мучительное умирание. Это тяжко. Как тяжко мне!

Тирада принесла долгожданное облегчение. Вертер покинул хрустальное кресло и Кольцом Власти усилил ветер, веявший сквозь не знавшие стекол окна башни. Поток воздуха подхватил полы плаща, разметал волосы и остудил бледное лицо, но не унес печали. Вертер остался у окна, попирая ногой низкий подоконник. С тоской взирал отшельник сквозь пелену дождя на небо, висевшее над замком, как чудовищный кровоподтек, и воющее бурное море внизу.

Пейзаж его не удовлетворил. Вращая Кольцо, он добавил безысходности-плача ветра и стонов моря-и собирался вернуться к страданиям самосозерцания, как вдруг заметил вдали нечто, искажающее мрачную гармонию. Нечто чужеродное вторглось в игру стихий и металось в волнах. Распознать неизвестный предмет не удавалось. Любой другой не был бы задет подобной мелочью, но Вертер в своей жажде творческого совершенства был педантом. "Только Герцог Квинский мог внести столь вульгарное прибавление, вознамерившись меня порадовать",-подумал он.