Еще тогда, на фабрике, Татьяна с грустью подумала, что Варе легко быть веселой и бойкой. Ей не приходится думать о ребенке, брошенном без присмотра…
Шурик не маленький, но он не привык оставаться без матери. Даже когда Дедусенко был схвачен охранкой, когда, бежав из ссылки, жил в эмиграции, Татьяна, вынужденная трудиться целыми днями, не расставалась с сыном. Она шила на магазинчик готового платья, работала на дому. А теперь придется уходить на целый день. Впрочем, надо радоваться, что удалось добиться места на фабрике. Москве недоставало кочегаров, кузнецов, зато среди швей по вполне понятным причинам была безработица. Татьяну приняли лишь потому, что муж, кончив командные курсы, уезжает на передовую.
Муж… Нахмурив широкие светлые брови, Татьяна спускается в вестибюль, чтобы в который раз за сегодняшний день взглянуть на часы. С трудом различив на циферблате положение стрелок, она убеждается, что ранние декабрьские сумерки наступили не преждевременно, а в положенный час. Зато Григорий Семенович Дедусенко запоздал.
В полутьме вестибюля поблескивало украшенное позолоченными амурами трюмо. Тусклое, давно не протиравшееся зеркало отражало крупную женскую фигуру; как ни исхудала Татьяна, а тонкой не стала — кость широка. Татьяна не любительница разглядывать свое отражение, она никогда не считала себя красавицей, а теперь и подавно: щеки впали, скулы торчат.
Татьяна оборачивалась всякий раз, как хлопала входная дверь и в нетопленный вестибюль волной, окатывающей ноги, врывалась уличная стужа. Но ожидание было напрасным. Прошагал матрос с винтовкой на ремне, дулом вниз; плача, проскочила девочка с пустым ведерком; просеменила старуха Куницина, известная на всех трех этажах тем, что днем она регистрирует частные библиотеки, а вечерами докучает всей гостинице описанием виденных ею книжных сокровищ.