Невероятно одинокий, он вернулся домой - словно птица, нашедшая дерево, словно оголодавший за зиму олень, нашедший последний кусочек коры, словно река, нашедшая море. Он вернулся туда, чтобы дождаться Серого Человека, и именно там Джилкит Претри нашел его.
Они сидели вдвоем на крыльце, в тишине, и многое между ними оставалось недосказанным.
- Претри?
- Старик.
- Я никогда не спрашивал у тебя о том, какую выгоду ты из этого извлекаешь. В смысле... - Претри вытянулся, и до Педерсона дошел звук постукивания его клешни о столешницу. Затем инопланетянин вдавил в его руку пузырек с разбавленным водой виком. - Я понимаю, что ты имеешь в виду, старик. Я был рядом с тобой в течение двух урожаев. Я здесь. Разве это тебя не устраивает?
Два урожая. Педерсон знал, что это четыре земных года. Однажды Джилкит вышел из рассвета и остался прислуживать слепому старику. Педерсон никогда не задавал вопросов по этому поводу. Однажды он сражался с кофейником (он нежно любил старый добрый сваренный кофе и презирал использование кофейных брикетов) и кондиционером в своей лачуге... и затем он обрел неприхотливого, неэгоистичного слугу, который с достоинством и заботой выполнял любое его желание. Это были отношения компаньонов: он не требовал многого от Претри, а инопланетянин ничего не просил взамен.
Он был не в том положении, чтобы спрашивать и удивляться.
Хотя он мог слышать собратьев Претри в зарослях шелкового кустарника по грудь высотой во время сбора урожая, Джилкит все же никогда далеко не удалялся от лачуги.
Теперь этому наступал конец.
- С тобой было легче. Я, ну... спасибо, Претри, - старик чувствовал необходимость сказать это ясно, без прикрас.