Ответный сигнальный огонь зажегся на сторожевой башне давнего предчувствия - или ожидания? - что я не мог не откликнуться на него, я шел, с хрустом шел по песку, уминая все эти ковыли и травы, возгласы давних кочевий - путаясь в звездном шелке парашютной ночи, дивными глазами хотел высмотреть, сухим горлом - выпить этот мираж... И через тридцать лет и три года той ночи я добрался до него - живого взаправдашнего огня, там сидели люди: мой старый знакомец человек-трава и еще один, его не знаю - распятый солнцем и черным ветром на кресте всех пыльных дорог, ведущих в пресвятые места, в затерянную золотую Мекку всепрощения, так мне показалось... Они жарили на рожне рыбу... Почему я знаю, что на рожне? - почему это был огонь, а они грелись подле него, коротали ночь, готовили еду? Возможно, это дурацкая картина сводила с ума, одного древнезаслуженного художника... одного художника... - вот стоит перед глазами, вот все и мнится мне, вот все и помнится... Они пластали ее на камне, они разгадывали серебристые знаки подводной жизни, открывали розовое дыхание над огнем, над самоцветными бликами истомившихся углей - и все это на заструганных палочках-рогульках, древних, как орудия пытки, крупно посолив раззявленные ломтики - движения их были как танец, некое общение немых - понятное и родное чем-то, забытое... - забытые глубинные краски, запахи, звук...

- Ты принес нам водки? - гортанно спросил меня над степью травяной товарищ-монгол, слизывая обжиренные пальцы и переставляя палочки для их огненного удобства.

- Да... - обрадовался я полезности вопроса, добывая, и вправду, из сумки "Аэрофлот" ртутно ослепившую всех, вневременную бутыль.

Он угостил всех духов на четыре стороны света по капле и разлил нам в тяжелые медные ступочки для растирания минеральных красок. Мне дали место у огня, дали водки - и закопченную палочку с насаженным тяжелым куском, клубящимся жиром, - и я его ел, как бесконечное духмяное пространство этой ночи, памяти, былого...