Только к осени стало ясно, что дела пошли гораздо хуже, чем советские люди могли себе представить в июне 41-го. Враг все дальше проникал вглубь СССР, по радио каждый день звучали названия все новых оставленных городов. Минск, Киев, Таллин, Смоленск… К тому времени понемногу стали забирать в армию моих знакомых. А я, как секретарь комсомольской организации, вдруг получил приглашение посетить областное управление НКВД. Признаюсь, тогда сердце екнуло – но оказалось, что мне предлагают вступить в их ряды!

Я недолго размышлял. К тому времени становилось понятно, что особых научных перспектив у гуманитария нет. В скором времени придется либо идти на фронт рядовым, либо отправляться в командирское училище. Можно подумать, что в НКВД я просто нашел теплое местечко, чтобы отсидеться. Это, конечно, святая обязанность каждого гражданина – защищать свою Родину; только здесь тоже не сахар. Правильно сказал Анищенко, выражал я недовольство, что мелочью занимаемся. Он всегда все знает. Но за те полгода с небольшим, что я провел лейтенантом НКВД, уже не меньше десятка раз приходилось стрелять. Стрелять по людям, а не в воздух. Зимой особенно было трудно, когда немцы дошли до самой Москвы, а здесь стояли лютые морозы и жрать людям было нечего. Грабежи, драки на рынке, множество дезертиров, которые не собирались сдаваться. Одному нашему работнику голову пробили, а трех ножами резали. Я и сам пару раз по морде получил… Так что, тыл тылом, живешь дома, не в окопе – и в то же время, если меня здесь не будет, кто всем этим займется?

Видимо, видок у меня был соответствующий – Анищенко сидел и молчал, давая мне время подумать. Выждал несколько минут, полистал еще для вида бумаги и легонько хлопнул ладонями по столешнице.

– Ты ведь, Владимир Давидович, в университете своем языками занимался?