Очнувшись, Козодой почувствовал себя отвратительно, но был рад, что может хотя бы снова владеть собой. Впрочем, пройдя через ломку столько раз, он научился принимать это как должное. Он открыл глаза и увидел Танцующую в Облаках - она сидела рядом, терпеливо вышивая узоры на покрывале. Она взглянула на него и отложила вышивание.

- Привет, - с трудом прохрипел он. Ему больше не требовалось сосредоточиваться, чтобы разговаривать на родном языке, теперь этот язык стал основным, он мыслил на нем, а тот, в свою очередь, определял ход его мыслей. Он не забыл другие языки, но теперь ему приходилось делать усилие, чтобы говорить на них. - И давно ты тут сидишь?

- С самого начала, - ответила она как о чем-то само собой разумеющемся. Ты был очень, очень болен. Как ты себя чувствуешь?

- Словно на мне плясало стадо бешеных бизонов, - честно признался он. Я... - Козодой замялся. - Я связан. Неужели было так плохо?

Она кивнула:

- Ты уверен, что все позади?

- Безумие - да, если ты спрашиваешь об этом. Остальное пройдет в свое время. Но, уверяю тебя, ты можешь без опаски снять веревки.

Ей пришлось взять нож: узлы были затянуты слишком сильно, чтобы их можно было развязать.

Она помогла ему сесть; Козодой застонал от боли, голова кружилась, но он чувствовал, что должен прийти в себя как можно скорее. Раньше это не имело особого значения, но сейчас ему было унизительно зависеть от женщины хоть секундой дольше, чем необходимо.

- Я старею, - виновато сказал он. - С каждым разом болезнь длится все дольше, и мне все труднее ее переносить. Когда-нибудь я уже не смогу вернуться в Консилиум, потому что следующий раз убьет меня. Собственно, я и сейчас был недалек от этого.