Петрик даже пискнул от радости:
- Наконец поживу в чужой шкурке, своя так надоела!
- Нынешней ночью и вызовем Духовика, четверо нас, - сказал Ганька с важностью, - двое людей, двое зверей. Эй, кот Ромка, слышишь ты, не смей удирать!
- Мурлы-курлы! - неохотно согласился кот, которому смерть как хотелось нынче бегать по крышам.
Ганя взял на руки длинноухого, и пошли мальчики с ним по углам и закуткам: вещи трогают, называют, суют зайцу под самую морду, чтобы он назавтра, когда станет мальчиком-превращенкою, ничего не напутал.
Когда позвали обедать, Петрик посадил зверя рядом с собой.
- Брось, Петринька, зайца, - сказала тетя Саша, - животному за обедом не место.
А няня прибавила:
- Грех оно, Петринька, грех: заяц нечистым считается.
Петрик спустил зайца, а тот, рассердясь на больших, как хлопнет под дядиным стулом ногами, дядюшку испугал.
- Загнать в чулан его! - кричит дядя.
Петрик отлично сидел за обедом, ничего не ел руками, попросил супа вторую тарелку. Как только тетя Саша его похвалила, он к ней заласкался и сказал тонким голосом.
- Позвольте завтра совсем не учиться, у меня что-то головка болит.
Это Петрик заботился, чтобы зайчика-превращенку завтра не очень мучили.
- А когда болит - не шали, - сказал строго дядя, - когда болит - ложись спать, боль заспишь.
Только лампы зажгли - уложили Петрика в кроватку, а он как раз этого и хотел. До ночи выспался, а как стала няня свою перину взбивать, так уже притворно пустился храпеть зараз и носом и горлом, совсем так, как выучил его котик Ромка.
Нянюшка, обрадованная его крепким сном, повздыхала, поохала, сколько ей было нужно, и ушла с головой в свою перину. Тетя Саша пощупала у Петрика лоб, обрадовалась, что нету жара, и, как всегда, побрякивая серьгами и браслетами, пошла к себе.