Парыгин нахмурил брови:

- Это девиз шалопаев и...

- Почему же шалопаев? - В голосе пассажира Парыгин уловил иронию. - Этот девиз - тоже своеобразная философия...

- Она напоминает мне другое, - сказал Максим. - Помните: "После нас хоть потоп".

Пассажир с интересом взглянул на Парыгина:

- Ну и что же? В наш век это легко объяснимо. Вы же знаете, что миру угрожает новая война? Перед угрозой подобного катаклизма разве не могло возродиться это бесшабашное: "После нас хоть потоп"? Вы представляете, что такое термоядерная война?

- Может быть, - ответил Максим. - Но такого рода философию я не разделял и не буду разделять. Она обезоруживает. Она опускает человека-борца до уровня животного. Она не для нашей страны, не для нашего народа. Она - для бездельников, людей ленивой и нелюбопытной мысли, легко поддающихся запугиванию. У них нет точки опоры в жизни, вернее, они не желают замечать ее...

- Точки опоры? - переспросил Максима собеседник. - Что это такое? Кажется, Архимед говорил: "Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю"? Насколько мне известно, он так и не нашел ее, ибо такой точки опоры нет.

Парыгин покосился на собеседника: спорит он или его просто забавляет этот разговор? Пассажир, кажется, не шутил. Его "нет" прозвучало, как удар хлыста, и Парыгин невольно подумал: "Мы, очевидно, по-разному понимаем жизнь".

Он вспомнил выставку работ молодых художников на Московском манеже. Одна картина привлекла его внимание. Кажется, она так и называлась: "Архимед". На вершине утеса стоит старик с воздетыми к небу руками. Ветер развевает его длинные седые волосы, его белую одежду. У подножия утеса грохочет море. Отблеск восходящего солнца окрашивал фигуру старика в какой-то радостно-победный тон. Он был одинок, но какое величие было в его облике, какая горделивая мысль сверкала в его широко раскрытых, по-юношески зорких глазах. Обращаясь к небу, к морю, к земле, к человечеству, Архимед как бы говорил свои, ставшие легендой, слова: "Дайте мне место, на которое я мог бы стать, и я сдвину Землю!"