— А ты откуда знаешь, что сейчас он не благословляет? Что, бывал уже прежде в Храме? — бесцеремонно нарушил медленный рассказ Василёк.

— Бывал, — не открывая глаз, отозвался Зверобой. И замолчал.

И было ясно — больше не заговорит.

Бог оказался обманчивым — чудилось, будто он уже совсем рядом, однако, путники продолжали красться вверх по холму, по мертвым улицам, а Храм, такой близкий, руку протяни и дотронешься, по прежнему оставался недосягаемым.

Солнце, вовсю жарившее в небе, пробивалось в Улицы нехотя, застревало высоко в крышах, шарахалось от плотно сжатых стенами дорог, потому в злых землях стоял прозрачный синеватый полумрак. От него веяло холодком, он словно оживлял валяющиеся на обочинах скелеты водильцов самых разных размеров, клубясь среди ржавых ребер, углублял плотные тени давно заброшенных зданий и превращал выбитые глазницы окон в бездонные темные провалы.

Лесничим, уставшим шарахаться от каждой тени и вздрагивать, покрываясь холодным липким потом, от каждого постороннего звука, казалось, что они давно безнадежно заплутали среди угрюмых строений. Все огромные стылые дома, все разъеденные ржой скелеты, все неподвижные зыбочники, парадным строем вытянувшиеся по обочинам, казались похожими. Наверное, когда-то всё было по-другому: ветшающие стены некоторых домов еще несли на себе слабые следы краски, над входами в некоторые здания угадывались разномастные вывески, кое-где среди домов были маленькие каменные поляны, но время запустением и разрухой сгладило с Улиц отличительные приметы — так старость стирает морщинами черты лица.

Путники шли успешно — тихо, не задевая спящих зыбочников, обходя круглые проходы в царство водяного — Кализацию, договариваясь со светофорницами, не тревожа звуком своих шагов прячущихся по разрушенным дворам и глухим подворотням кикимор и упырей. И лишь когда до Храма-на-холме осталось рукой подать, а у Зоркого бога стала различима маленькая бородка и прищур, с котором тот смотрел в ему одному видимую даль, Василёк случайно оборонил яблочный огрызок.