Они опрокинули в себя мутный шнапс.
– Ты говорил о Гартвейме, – напомнил Харман. – Что это?
– Ах, да… В Гартвейме – это бывший замок в Австрии – готовили мастеров заплечных дел для таких воспитательных заведений, как наш Харвиц. С чувством, основательно готовили. Лекции там всякие или, скажем, практические занятия. Вот ты кем был до войны?
– Я был студентом, – повинуясь подсказке внутреннего голоса, сказал Харман. – Студентом искусствоведческого факультета в университете…
– Очень хорошо, – сказал Фельдер. – Ну а я учился на медика, недоучился только. Война помешала. И вот те занятия по анатомированию трупов в подметки не годятся занятиям в Гартвейме. Блевали мы первое время, что было – то было. Проблюешься, бывало, зальешь отвращение и страх шнапсом – и по бабам, в самоволку. Ничего, потом привыкли… Так вот этот самый то ли Фриц, то ли Ганс не пил совсем, понимаешь, язва у него была, наверное, и что ты думаешь? Через месяц повесился на кальсонах в уборной!
Они опять выпили.
– Сам-то ты откуда родом? – полюбопытствовал Фельдер.
– Я родом из Берлина, – сказал Харман.
– Земляки, значит. – Фельдер хлопнул обер-лейтенанта по плечу. – Позволь мне называть тебя по имени, а? Извини только, не помню, как тебя зовут.
– Зови меня просто Харман. Я так привык.
– Харман так Харман, – проворчал Фельдер.
После третьей рюмки он показал обер-лейтенанту фотографию, на которой миловидная голодая женщина держала на коленях белобрысого карапуза с сачком в руках.
Это моя Инга, – с неожиданной нежностью сказал Фельдер. – А это – Фридрих, отпрыcк мой. Теперь уже в школу ходит. Они сейчас в Берлине. Будешь уезжать, захватишь им от меня посылочку небольшую?
– Конечно, – сказал Харман.
Затем штурмбанфюрер безуспешно попытался выудить из Хармана свежие анекдоты и без всякого перехода сообщил, что фон Риббель – аристократический болван, а Шарц – дремучий громила, но, впрочем, слова о коменданте он берет обратно, и не потому, что тот – начальник, а просто потому, что фон Риббель устраивает сегодня пирушку, бог знает, под каким предлогом…