– Служба есть служба, господин обер-лейтенант, – отвечал жандарм.

Харман не стал препираться и протянул фельдфебелю свое командировочное предписание и удостоверение личности.

Несколько постовых с автоматами наперевес стояли позади фельдфебеля, еще двое обосновались напротив мотоциклистов. Фельдфебель тщательно изучал документы, подсвечивая себе фонариком из-за сумерек.

Яцке вдруг вновь беспокойно задвигался, потом открыл дверцу и вылез из машины. Подойдя к одному из патрульных, панибратски хлопнул его по плечу и воскликнул:

– – He завидую я все-таки вам, парни! Торчите здесь под дождем как проклятые… Давно тянешь лямку, приятель?

Патрульный как-то странно замешкался, словно нe знал, что ответить.

– А сигарета у тебя найдется? – продолжал, не смущаясь, Яцке.

– He разговаривать с часовым! – тревожно возопил фельдфебель.

И тут Харман почувствовал, что в придорожных кустах кто-то есть. Когда фельдфебель сунул документы за отворот мундира и, что-то крикнув, взмахнул рукой, стало ясно: засада. Харман резко открыл дверцу, и фельдфебель слетел с подножки. В ту же секунду обер-лейтенант боком упал на сиденье, и автоматная очередь прошла пo тому месту, где какие-то доли секунды назад находилась его голова. Тотчас справа, из кустов, по машине и по мотоциклистам хлестнули огненные струи: тaм, видимо, у нападавших был припрятан пулемет.

Через несколько мгновений все было кончено. Пулеметные очереди далеко отбросили тела мотоциклистов, а в шее у незадачливого Яцке торчал нож. Каким-то внутренним зрением Харману удавалось видеть все, что происходило вокруг.

Из множества вариантов его мозг мгновенно выбрал один. Обер-лейтенант прикинулся мертвым. Он свесился из кабины наружу, безвольно раскинув руки. Стало совсем темно, и "поле боя" освещалось лишь фарой одного из перевернувшихся мотоциклов. Возле машины бегали лучи карманныx фонарей и слышалась шепелявая речь. Поляки, определил Харман. Партизаны…