Однако больше всего Дэниел страдал по розе, сгинувшей во время пожара. Когда-то он принес ее в монастырь. Монахини так и не узнали, где он ее достал, но с тех пор Дэниел привязался к ней, как к самому близкому существу. И он не сомневался в том, что это именно роза, хотя с тем же успехом речь могла идти и о любом другом растении.

— Так больше не может продолжаться! — воскликнула мать настоятельница, глядя на потерянное лицо старого садовника. — Нужно немедленно позвонить доктору Барретт.

Монахиня была настроена решительно. Бедный Дэниел… Впрочем, она знала, чем поднять ему настроение…

Негромкий стук в дверь оторвал монахиню от ее мыслей.

— Войдите.

— Э-э-э… Здравствуйте.

Монахиня взглянула на вошедшего и спросила:

— Вы мистер Нолан?

— Да, это я. Джозеф Нолан.

— Рада с вами познакомиться. Мы разговаривали с вами по телефону сегодня утром. Я только что подумала о вас. Странно, вам не кажется?.. Но что же вы стоите? Проходите, — торопливо добавила она еще до того, как пожарный смог ей ответить. — Вы принесли ее?

— Да.

Джозефу было не так-то просто найти Дэниела. Он потратил на это целую неделю, организовал два ужина, не говоря уже о походе в кино с малознакомой девушкой и экскурсии двадцати детей в его пожарную команду. Хотя он хотел вернуться в больницу раньше, он не сделал этого ни на следующий день после своего единственного визита к Дэниелу, ни в остальные дни, которые тот провел в интенсивной терапии. Когда Джозеф набрался наконец храбрости, чтобы снова приехать в больницу, Дэниела уже выписали, и никто не хотел говорить пожарному, куда отправили старика. Ужины и посещение кинотеатра с сотрудницей больничной администрации были платой за адрес приюта — грязный трюк, пусть и совершенный из благих намерений. Ну а экскурсия в пожарное управление Бостона стала дополнительным подарком для племянника девушки и его дружков-акселератов, сущих исчадий ада.