— Вы уже… снюхались!? — в ужасе прошептала мать, — Правду, значит, говорят соседки?

— Это стихи, маманя-а! — сморщился Емеля, — Шекспир. Вильям. Великий английский драматург. Дуры они, твои соседки.

— Значит, свадьбе не бывать? — разочарованно протянула мать.

— Какая-то вы, маманя, утилитарная!

— Та-ак, понятно! — неожиданно разозлилась маманя, — Снюхался с царской дочкой, сразу родную мать в утиль!? Спасибо тебе, сынок!

— Я не в том смысле… — уныло протянул Емеля.

— Сходи-ка лучше за водой, Шекспир!

Емеля еще раз осторожно потрогал шишку на голове и начал слезать с печки.

У колодца та же история. Вынул бадью с водой, в бадье, как водится, Щука.

Старая знакомая. Возраст уточнять не будем. Все-таки, она женского рода.

Щука и говорит. На чистейшем русском:

— Что, Емелюшка, не весел? Что головушку повесил?

Емеля молчит, губы кусает. Видно, не может решиться.

— Наш джентльменский уговор в силе?

— А то! Ты мне колодец в безвременное пользование, я тебе любое желание. Чистый бартер.

— У нашего Царя дочка есть… — неуверенно начал Емеля.

— Знаю. В курсе. Царевна Несмеяна. Влюблена в Емелю. Емеля, по всему видно, тоже. В чем проблема?

— Вот этого я и не хочу! — решительно сказал Емеля. Как с плеча рубанул.

— Почему, чудак-человек?

— Болит вот здесь! — Емеля потер ладонью грудь, — Сильно болит!

— Стукнуло по башке, болит в груди? — хихикнула Щука. Даже не хихикнула, как-то забулькала, — Любовь это, неразумный ты наш, Емелюшка. Самая натуральная.

— Избавь меня от нее. Не хочу! Хочу быть свободным! Независимым!

— Вот этого я никак не могу.

— Обещала любое желание?

— Любое! — подтвердила Щука, — Кроме этого. Любовь не по нашему ведомству. Тут все колдуны, ведьмы и бабы Яги вместе взятые бессильны. Любовь — сама по себе волшебство. Разбирайся сам, касатик, со своей Несмеяной. Увы! И ах! Касатик! Ничем помочь не могу.