Емеля вздохнул, вздохнул глубоко-глубоко, взял в руки ведра.

— Другой бы радовался, — удивленно покачала головой Щука.

— Чему радоваться-то?! — изумился Емеля.

И даже ведра обратно не землю поставил.

— Кто она, и кто я? Где она, где я? Стена меж нами! Стена неодолимая!

— Глупости говоришь! — рассердилась Щука, — Любовь аршином не меряют!

— Дык ведь болит! Вот здесь, — постучал кулаком себя в грудь Емеля, — болит! Сильно болит!

— Радоваться надо, Емелюшка!

— Не хочу я этого! — уже кричал Емеля, — Не хочу!!!

— Стихи начни сочинять, — помолчав, задумчиво молвила Щука, — Говорят, помогает. Все, что на душе, записывай. Только чтоб в рифму, в рифму!

— Не умею я… стихи! Этому учиться надо! В Литературном институте!

Ничего не сказала Щука. Лишь хвостом в воздухе вильнула, замысловатый какой-то крендель выписала и шлепнулась обратно в колодец. Емеля наклонился над колодцем, сложил ладони рупором, принялся кричать:

— Не хочу я этого! — кричал Емеля, — Хочу быть свободным!!!

Но вдруг замер, выпрямился, приложил ладонь к груди и с некоторым удивлением и испугом, начал к себе прислушиваться. Губы его, едва слышно шептали:

«Вот и лето прошло, Словно и не бывало, На пригреве тепло, Только этого мало…»

Емеля, забыв про ведра с водой, закатив глаза к небу, побрел в поля. Он шел, едва заметно покачиваясь, напряженно бормоча себе под нос:

«Листьев не обожгло, Веток не обломало, День промыт как стекло, Только этого мало. Все, что сбыться могло Мне, как лист пятипалый Прямо в руки легло,