С того самого дня соседки мамаше Емели просто прохода не дают. Терроризируют своим фальшивым сочувствием.
— Бедный Емелюшка! Влюбился и головушку потерял.
— Стихи сочиняет!
— Это уж самое последнее дело, стихи!
— Много вы понимаете! У него талант прорезался!? Он — поэт!
— Да, уж! Куда там! Поэт, объелся котлет!
— Попроси помочь, фиг с маслом! Пофигист!
— Много вы понимаете, сороки! Нечего у моего дома отираться! Кышь, отсюда! Поэт в деревне, больше, чем поэт!
Мамаша дрын в руки взяла, продемонстрировала серьезность своих намерений.
Соседки, надо думать, ретировались.
А дальше случилась и вовсе какая-то… запредельная фантасмагория, извините за выражение! Наш Емеля заиграл на гармони. Откуда взял? Может, от отца осталась? Неизвестно! Где, когда, у кого учился? Полный мрак. Нельзя же, в самом деле, с бухты-барахты, схватить… арфу и сбацать не ней… прелюд С. В. Рахманинова!? А сольфеджио? А тональности? А гаммы? Ну, хоть какие-то ноты знать надо?
Оказывается, можно! Запела, заныла душа, схватил первый попавшийся под руку инструмент, растянул меха, (развернись плечо, размахнись рука!), и понеслось.
Тем более, Великий Дирижер тут как тут. Веселый весь такой, в приподнятом настроении. Так и размахивает своей палочкой.
Понеслась над полями, да над чистыми, песня.
По все округе представительны прекрасного и одновременно слабого пола побросали свои грабли, метлы, прялки, скалки и застыли в неподвижности. Слушают.
Бедная, счастливая и несчастная царевна Яна в это время сидела во дворце у окна и, грустно вздыхая, писала письмо. Разумеется, Емеле. Кому еще-то она могла писать. И в ушах у нее, разумеется, звучали отголоски той самой симфонии, которую они оба слышали тогда, в саду под яблонями.