Она прошла как солнечный свет сквозь листву; как эхо, как предрассветный туман.

На сей раз, она была готова. Готова ко всему. Её глаза смотрели широко и напряжённо, стараясь охватить как можно больше. Тело изгибалось электрической дугой. Она сдвигала брови и стискивала губы, отчего на её полудетском лице вспыхивала твёрдая решимость. Белинда бы расхохоталась при виде такой картины.

Она вошла в церковь и огляделась, глубоко вдыхая влажный тяжёлый дух. Там было пусто. В запущенные стёкла стучалось серое тусклое утро. Белые статуи равнодушно подставляли слепые затёртые лица слабым проблескам света. На полу хрустела сухая листва, занесённая ветром, и осколки цветного стекла.

Анабель обошла церковь кругом, ловя взглядом тени и слушая шорохи. Затем вышла, стремительно, не оглянувшись. Ей не нужна была церковь, гулкая от пустоты. Ей не нужна была пустота. Довольно.

Она кружила, как лиса, по тёмным залам и скрипучим узким коридорам. Её рука, которой она то и дело трогала стены, стала тёмной и жирной от грязи. Она поднесла эту руку к глазам и улыбнулась. Ей это нравилось.

Она подумала о Чёрном замке, где пыль и разруха так причудливо переплетались с жадной, назойливо бьющей в глаза роскошью. Хаос и изобилие. Вот что им нужно. Внешне они так мало ценили тяжёлый бархат, тут и там изъеденный червями и золото, густо горевшее на каждом шагу. Ценили, казалось, не больше, чем путину и плесень, наступавшие из углов. Но кто из них — избалованных и пресыщенных — согласился бы всю свою жизнь провести в тесной лачуге, затерянной в лесу? Или в этом монастыре? Кто… кроме неё, Анабель?

Она нашла его в маленькой келье, в самом сердце умирающего здания. Мальчик лежал на полу, подложив под голову гнилую солому — так вот почему у него такие грязные волосы. Он спал. Во сне он казался младше и беспомощней. Но она захотела, чтобы он проснулся, — захотела прежде, чем успела о чём-то подумать. Это было ошибкой. Не следовало так начинать.