— Перочистка? Нет, в моей комнате ее точно не было. Крыса? Что-то уж больно черна. Большой паук? Хочется верить, что таких больших не бывает. Но… Боже правый, рука! Точно такая, как на рисунке!

В следующий миг он взял ее — тонкую, обтянутую бледной кожей, поросшую длинными, жесткими черными волосами, с выдававшими страшную силу стальными нитями сухожилий и шероховатыми, крючковатыми серыми когтями на кончиках пальцев.

Охваченный смертельным, неодолимым ужасом Деннистоун вскочил на ноги, но чудовище, чья левая кисть лежала на столе, уже поднималось за его спиной, выступая из темноты и занося правую руку над его головой с явным намерением вцеииться в скальп. Именно то волосатое страшилище, что было изображено на рисунке. Форма нижней челюсти и оскал зубов за черными губами делали его рот похожим на звериную пасть, носа не имелось вовсе, свирепые, ярко-желтые с угольно-черными зрачками глаза горели такой злобой и жаждой уничтожения всего живого, что внушали больший страх, чем все остальное. Однако помимо ненависти в них угадывалось и нечто, подобное разуму, уступавшему человеческому, но превосходившему звериный.

Все ощущения Деннистоуна сводились к сильному страху и глубокому отвращению. Что же он сделал? Что мог он сделать? По правде сказать, это запомнилось ему не слишком отчетливо, впоследствии он припоминал, будто произнес какие-то (они не сохранились в его памяти) слова и непроизвольно схватил со стола серебряное распятие. Потом демон подался к нему и все утонуло в пронзительном, нечеловеческом вое.

Пьер и Бертран — двое поспешивших на крик крепких прислужников — почувствовали, как между ними, оттолкнув их в стороны, проскочило нечто невидимое, а в спальне обнаружили лишь лежавшего без чувств Деннистоуна. Они просидели с ним до утра, пока, часам к девяти, в городок не приехали его друзья. К тому времени он хотя и не оправился от потрясения, но пришел в себя и поведал обо всем пережитом. Рассказу поверили — правда, лишь после того, как сами увидели рисунок, да еще и потолковали с ризничим.