И особенно с вечера до утра… — Тиран все же не удержался и на миг перемешал грубоватый сарказм со значительностью. — Ничего не поделаешь, они обожают друг друга, как уже до тошнотворности разрекламированные подростки из прославленной ими Вероны. А семьи, естественно, против. Но наши любовники преодолевают эту — незначительную для нынешних времен! — преграду. Второй же барьер — сложность повседневного бытия, непостоянство физиологии. Перед итальянскими возлюбленными тот барьер не возник, поскольку они успели умереть в юном возрасте. Но наши герои, коим достались знаменитые имена в качестве прозвищ, преодолеть второе препятствие к вечному союзу не в состоянии. Как не в состоянии, я полагаю, никто. Подобные коллизии уже встречались в искусстве, но чаще в пародийном, комическом варианте. Впрочем, и глубокомысленных «обыгрываний» классической ситуации после Шекспира было невпроворот. Честно говоря, такое случалось и до Шекспира. Его версия, докладываю тебе, — сорок четвертая по счету, но первая и единственная по значению. Этой «новостью» обожают ошарашивать искусствоведы. Мы с ним состязаться не станем. У нас иное… Совсем иное! Фильм будет называться, как ты помнишь, «Если б их было двое…». Видишь ли, если б их было двое, чувства, возможно, до самого конца, до самого смертного часа не остыли бы ни на единый градус, как у веронцев. Но в судьбы наших возлюбленных вломился третий, который, опять же банально говоря, всегда лишний. Вломился с типичной для него бесцеремонностью двадцатый век. И еще кошмарней: его финал… Однако чтобы крушение любви ощущалось апокалипсисом, она должна быть непостижимой.

В высоких и высочайших чувствах он разбирался до тонкости, но сам чувствовал по-другому, по-своему.

Тиран заходил по комнате, загребая и даже заграбастывая руками пространство.

— Самые загадочные сотворения художников — это, как известно, образы нарицательные: тот похож на Обломова, тот на Хлестакова, а тот на Гобсека… И еще когда сочиненные герои становятся символами самых глобальных качеств: достоинств или пороков.