— Вы хотите сказать, что я вас разозлил?

— Я всегда злая, Малькольм. Вы мне только дали цель, на которую эту злость направить.

— Вы кому-нибудь завидуете, миз Блейк?

Я подумала, потом покачала головой:

— На самом деле нет.

— О грехе лености не спрашиваю; вы слишком много работаете, чтобы можно было об этом говорить. Вы не жадина и не обжора — алчность и чревоугодие отпадают. Вы горды?

— Иногда.

— Итак, гнев, похоть и гордыня?

Я кивнула:

— Похоже, раз мы решили считать.

— О, некто считает все наши грехи, миз Блейк, не сомневайтесь в этом.

— Я тоже христианка, Малькольм.

— И вы не боитесь, что можете не попасть на небо, миз Блейк?

Вопрос был настолько странным, что я даже на него ответила.

— Когда-то боялась, но моя вера до сих пор заставляет светиться крест. Мои молитвы все еще имеют силу прогонять созданий зла. Бог не оставил меня — просто праворадикалы-фундаменталисты от христианства хотели, чтобы я в это верила. Я видала зло, Малькольм, настоящее зло. И вы — не оно.

Он улыбнулся — мягко, почти смущенно.

— Я пришел к вам за отпущением, миз Блейк?

— Вряд ли у меня есть власть отпускать вам грехи.

— Я бы хотел до того, как умру, исповедоваться священнику, миз Блейк, но ни один из них ко мне не приблизится. Они святы, и сами признаки их призвания вспыхнут пламенем от одного моего присутствия.

— Это не так. Освященные предметы вспыхивают, если верующий впадает в панику или если воздействовать на них вампирской силой.

Он заморгал, и я поняла, что это непролитые слезы блестят у него в глазах, отражая свет электрических лампочек.

— Это правда, миз Блейк?

— Ручаюсь.

Его отношение заставляло меня за него испугаться, а мне очень не хотелось бояться за Малькольма. У меня полно в жизни народу, о котором надо волноваться, и меньше всего мне нужно было добавлять к этому списку Билли Грэма от нежити.