— Ага. Кэпу доложи…

— Уже…

— Как тебе попутчики?

— Да ну их…

На пароходе десять морпехов. Во главе со старшим мичманом Пятибратом. Как только мы вышли в море, я подошел к нему в кают-компании.

— Товарищ мичман?

— Чего тебе?

— Вы не знаете, случайно, что едят морские демоны?

— Ты что ебанулся, радист?

Я заглянул ему в глаза. В эти блеклые, слегка выпуклые пуговичные глаза. Я увидел в них все — прожитую зря жизнь, водочную Ниагару, низвергающуюся на забитую жену и малолетних сыновей, затопляющую маломерную квартирку, и старуху мать, побирающуюся по кладбищам, и беспросветный мрак в конце этого короткого туннеля…

— Ты чего, парень? Бля… Ты чего?

Под моим взглядом он уменьшается в размерах, уменьшается, пока не превращается в пылинку, танцующую в луче света.

— Пусть для вас это будет загадкой…

В столовой непередаваемый кумар. Смесь вонючей сухумской "Астры" и блевотины. В конуре Армагеддона пахнет лучше. Сизый дым перемещается пластами, причудливо изменяя небритые лица в фантастические маски. Жалобно скрипит видик, на экране "Панасоника" ритмично движутся огромные осклизлые члены, проникая в темные пещеры влагалищ. Тяжелое дыхание и пепсикольные бутылки с клубничным ликером грузинского производства. Есть от чего проблеваться. В полумраке не сразу замечаю Медузу. Танька, закатив глаза, сидит на коленях мордатого морпеха. Морпех пялится в экран и мнет обвисшую грудь поварихи. На его лице застыло выражение звериной скуки, пополам с отвращением.

— Тань?

Медуза приоткрывает глаза и смотрит сквозь меня.

— Тань, кто на ночную вахту будет жрать готовить?

— Андрюш… Херово мне… Разбуди Григорьевну, пусть сварит что-нибудь…

— Спишут тебя, Тань. Жаба уже вторую неделю сама пашет. Имей совесть…

— И пошли все на хуй! Не спишут… Я сразу на Мартынова в суд подам… Я-то знаю, сколько он с агентами бабла поделил на харче!