Морпех отрывается от экрана.

— Иди, мужик. Занимайся своими делами… Пусть баба отдыхает…

В столовую вваливается Ворона. Под глазами второго механика черные круги, на брови — запекшаяся кровь.

— Радист, сука… Ты Левчуку сказал за масло?

Я смотрю, как его костистый кулак, нелепо торчащий из грязной робы, поднимается для удара. Я делаю шаг в сторону и бью его раскрытой ладонью в лицо. Морпехи поворачивают плоские двухмерные лица и смотрят на нас с удивлением. Ворона корчится на палубе, размазывая грязными руками темную кровь.

— Я вас всех кончу, суки позорные!

Я приседаю и поднимаю его голову двумя пальцами за подбородок.

— Миша… Может, ты знаешь, чем питаются морские демоны? Нет? Жаль…

Бора стонет на тысячу голосов. Тысяча первый — музыкальный звон.

— Изолятор? Сука, третья антенна уже…

Стаканыч, начальник радиостанции, оправдывая свое прозвище, наливает себе полный гранчак. Выпивает одним духом, долго дышит в ладонь.

— Андрюха, глянь, а…

Вообще-то, это его вахта. Я пришел потому, что уже не в силах высиживать на жилой палубе, где перепившиеся морпехи валяют друг друга по заблеванным тамбурам, и дело того гляди, дойдет до стрельбы… Выходить наружу не охота. Я убираю бутылку с вахтенного журнала, делаю запись, и натягиваю ватник. У выхода на крыло стоит капитан.

— Что там?

— Изолятор разбился, Анатолич… Еще одну антенну оторвало…

— Запись сделали?

— Конечно.

— Хорошо. Возьми анемометр, заодно промеряешь ветер.

— Ладно.

На крыле мостика меня обжимают упругие, обжигающие щупальца боры, дыхание мгновенно сбивается, на глаза наворачиваются слезы. Море вокруг шевелит могучими мускулами волн, резкая рябь срывается, и тут же уносится на юг с бешеной скоростью. Так и есть — вся шлюпочная в осколках фарфора. Антенные канатики болтаются по ветру, какая уж тут связь. Бора рвет из рук крыльчатку анемометра, я смотрю сквозь слезы на дергающуюся стрелку — сорок метров, сорок пять… Порывами до пятидесяти. Провожу пальцем по металлу пеленгатора. Лед.