— Вытащите ребенка, Лоуренсон, ради Христа! — не выдержал Фрэзер. — Сделайте кесарево, пока не поздно. Не то мы потеряем их обоих.

Лоуренсон покачал головой.

— Успокойтесь, все будет в порядке.

Раздался еще один пронзительный вопль, эхом заметавшийся меж стен.

Сестра Кили, стоявшая у ног женщины, подняла глаза на Лоуренсона.

— Начинается, — сообщила она.

Лоуренсон придвинулся ближе, не спуская глаз с роженицы.

Фрэзер взял женщину за плечи, пытаясь хоть как-то ее успокоить, но та кричала не переставая; схватки усиливались.

Вскоре Лоуренсон увидел головку младенца. Окровавленные половые губы напоминали рот человека, силившегося выплюнуть что-то омерзительное, скверное на вкус... Губы растянулись до такой степени, что, казалось, вот-вот лопнут. Из расширившейся половой щели хлынули потоки крови. Женщина забилась как безумная, пытаясь высвободиться из ремней. Нестерпимая боль придала роженице такую силу, что ей действительно удалось высвободить одну руку и выдернуть из локтевого сгиба иглу, присоединенную к капельнице. Кровь фонтаном ударила из вены. Сестра Кили поспешила закрепить капельницу, как положено.

— Ну давай же, давай! — кричал Лоуренсон, наблюдая, как выходит наружу головка ребенка.

Тельце младенца билось, извивалось, словно он пытался побыстрее покинуть свою кровавую тюрьму. Роженица сделала последнее усилие и как бы вытолкнула младенца из себя. Не обращая внимания на кровь, Лоуренсон протянул к ребенку руки.

Он поднял младенца перед собой. Все еще прикрепленная к плаценте пуповина обвисла, точно издохшая змея. Секундой позже выпал наружу зловонный сгусток.

Голова женщины безжизненно откинулась назад. Ее лицо и тело поблескивали от пота.

Фрэзер, повернувшись, взглянул на младенца, которого Лоуренсон держал перед собой, словно какой-то ценный трофей.

— О Господи! — выдохнул доктор, вытаращив глаза.