Горячо. Ужасно горячо, подвальная прохлада пола не спасает. Жар в вывернутых суставах, в набухших от крика сосудах на лбу.

'Никогда не привыкну'.

Доминик будто наблюдает со стороны. Распят. Недостает гвоздей в запястьях, но Эдвин доставит иное…

Удовольствие. Эдвин растягивает это слово, слог за слогом капают на расцарапанную спину жертвы. Будто воск.

У-до-воль-стви-е.

Если Эдвин и насмехается, то это невозможно определить. Доминику не до психологических тонкостей. Он повис на чужих руках-распятьях куском поролона.

Может, Эдвин не заинтересуется таким. И отпустит.

'Зря надеешься', всплывает очередная мысль, искристая и колючая, точно застрявший в разбитой губе проводок.

Никогда не отпускал.

Эдвин не тратит время на раздевание, свое или жертвы. Драгоценные секунды стоит вложить в иной банк, имя которому пытка. Провод и еще что-то пластиковое, Доминик вжат лбом в чьи-то ботинки, не видит, но чувствует.

Мокрицы, думает Доминик, тысячи ядовитых мокриц под кожей, прорастают из позвоночника.

Забавно, он не воспринимает насилие как сексуальный акт. Вторжением.

Мокрицами.

Хотелось бы взглянуть на лицо Эдвина в подобный момент.

У-до-воль-ствие? Или обыкновенный выплеск энергии, жестокости на удобном объекте.

Доминик пытается отстраниться. От вывороченных суставов, подрагивающих в пазухах с намерением лопнуть, точно яйцо в кипятке. От ударов импровизированным хлыстом, брызг кожи и яркой капиллярной крови. От вторжения, да, это труднее всего, потому что несмотря на почти пограничную агонию, тело ведет себя против всякой логики.

— Тебе это нравится. Ничтожество, — голос Эдвина где-то в высоте, недосягаемый, точно солнце.

Во рту Доминика слишком солено, чтобы отвечать. Да и не нужен ответ.