Вслед за запахами прилетели звуки: музыка, голоса. Мелодии тянулись и обрывались, не достигнув наивысшей точки; голоса звали, но останавливались, не закончив произносить имя призываемого. Гаусина болезненно вслушивалась, пытаясь понять происходящее, и ее затягивало все глубже в этот полуоткрывшийся омут.

Неожиданно она различила голос, который звучал яснее всех. Голос мужчины, сильный' и уверенный. Он называл ее «дочерью» и просил быть твердой.

– Дочь, дочь, – повторял он, – дочь, дочь…

И тогда она поняла, кто к ней обращается. – Я здесь, отец! – пронзительно закричала она.

– Не соглашайся с ними! – разобрала она призыв отца. – Не иди к ним! Будь тверда, дочь, будь тверда!

– Я не пойду к ним, – сказала Гаусина. – Я пойду за тобой.

– Я мертвец, – отозвался муж ее матери, – твоя мать убила меня.

– Иди ко мне, – умоляла Гаусина, не замечая, как слезы стекают по ее лицу, – иди в мои объятия, отец, я успокою тебя, я предам тебя земле, если ты мертв, я устрою твою старость, если ты жив…

– Я мертв и молод, мне не нужны твои объятия, и у меня не будет старости, – шелестел голос, постепенно отдаляясь.

И все стихло. Ветер улегся, запахи исчезли.

Гаусина вышла вперед, властно вмешиваясь в битву. Взмах королевского меча задел ее и обрубил прядь ее волос – таким острым был клинок.

Гаусина закричала:

– Отдайте мне отца и уходите! Громовой хохот был ей ответом.

– Забирайте мою мать! Забирайте моих братьев! – кричала девушка. – Я отдаю их тебе, король атлантов! Но взамен я желаю забрать моего отца!

Битва остановилась. Конан опустил меч, тяжело переводя дыхание. Он ни на мгновение не верил, что мертвый король, предводитель Дикой Охоты, согласится пойти на уступки. Но киммериец был благодарен Гаусине за то, что она позволила ему передохнуть: бой сразу с четырьмя практически неуязвимыми противниками измотал даже варвара.