— Это родовой перстень?

— Так, безделушка. Мы захватили одного купца…

— Пат, милочка! — перебила госпожа Герд. — Сварите еще кофе, этот совсем остыл. Не понимаю вашего пристрастия к широким жестам и… к отребью. Они вносят беспорядок, мешают, ломают устои; от них воняет, в конце концов!

— С ними интересно. Новые земли, обычаи, вести…

— Для этого есть фельдъегерская почта, — отрезала госпожа Иветта. — Ну, и указы Ее величества. Вполне достаточно, по-моему.

Карстен почесал переносицу и мечтательно уставился на потолок.

— Я сам бродяга.

— Нет. Вы стали достойным членом общества. Его защитником! Кстати, ко мне должна приехать моя племянница. Странный ребенок, калека. Надеюсь, она вам не помешает?

Две плотные башенки с остроконечными крышами обрамляли станционные ворота, а между ними и по широкой площади гулял дождь. Вернее, не дождь, взвешенная водяная морось, делающая одежду тяжелой, настроение скверным, а плиты скользкими и серебряными. Карстен отражался в них, как в зеркале, когда с зонтиком наперевес бежал через площадь, подумывая, что зря стал жертвой собственного альтруизма. Ну и любопытства тоже. Объект этого в высшей мере неудобного чувства стоял как раз перед воротами. Другие пассажиры утренней почтовой уже растеклись под манящие вывески или разъехались в экипажах, а вдова Герд пожадничала, да и идти тут было два шага… и "любезный молодой постоялец…" Карстен сплюнул. В общем, смотреть было не на что. Блеклая кривобокая девица в шерстяном мешке (назвать это платьем не позволяла совесть). А рядом вцепившийся в ее запястье низколобый квадратный страж с лицом, не отягченным печатью разума, в коротком сизом балахоне и черных штанах, заправленных в грубые башмаки. Карстен испытал к нему мгновенную брезгливость и усмехнулся просебя. Если это наставник, то он, Карстен, — святые покровители, двое в одном лице. Он шагнул вперед, раскрывая зонтик: