Следуя мимо коптящих возле бойниц лучин, они добрались до верха лестницы. Дальше находились комнаты княгини, а правее — гостевые. Двери охраняли стражники с копьями.

— Пойдем ко мне. Нет, я не стану тебя соблазнять! — фыркнула она. — Впрочем, ты вообще знаешь, что это такое? Или хотя бы что такое женщина?

— Не очень, — признался он. — Они никогда меня особо не привлекали… Но и мужчины тоже, — быстро добавил он, видя ее поднятые брови, и она могла бы поклясться, что он слегка покраснел. — Как-то было… не до того.

Она пожала плечами.

— Если бы на свете было больше таких, как ты, я уже давно бы умерла с голоду. Все, что у меня есть, я извлекла из мешочков, болтающихся у мужчин между ногами. Их не без причин называют «достоинством».

Равнодушная откровенность, с которой она всегда вспоминала о своем прошлом, неизменно повергала его в смущение. Ему было без малого пятьдесят, он многое повидал в жизни, но только на далеких Агарах научился краснеть в присутствии женщины. Словно мальчишка.

В крепости у княгини было только две комнаты. Хозяйка и гость расположились в дневной, очень удобно и даже богато обставленной. Слуги подали вино и сушеные фрукты, забрав плащи. Освободившись от просторной пелерины, блондинка вообще перестала быть похожей на властвующую особу. Невысокая и округлая, скорее симпатичная, чем красивая, она, как правило, носила косу, переброшенную на грудь. Она была, как говорится, неопределенного возраста — ей с равным успехом могло быть как тридцать один, так и сорок семь лет, а сколько на самом деле, не знал, похоже, даже ее муж. Столь загадочная, не меняющаяся десятилетиями внешность считалась, впрочем, обычной для армектанок, которые рано созревали, очень долго оставались молодыми и старели чуть ли не за несколько дней, а у княгини текла в жилах половина армектанской крови. Ей нравились светлые платья, голубые или зеленые (зеленые подходили к цвету ее глаз), часто с белыми вставками.