Корум редко позволял, чтобы его заставали врасплох, и, смутившись, что кто-то слышал его воинственный возглас, отвернулся, не в силах посмотреть ей в лицо. Юмор мгновенно оставил его.

– Боюсь, госпожа, что для вас во мне нет ничего от героя, – холодно произнес он.

– И от зловещего божества тоже, Властитель Кургана. Многие из нас долго колебались, прежде чем призвать вас. Многие думали, что если вы и существуете, то можете оказаться мрачным и зловещим созданием, похожим на Фои Миоре, и мы сами призовем беду на свою голову. Но нет, перед нами предстал человек. Человек, куда более сложный, чем просто бог. И похоже, на каждом из нас лежит разная ответственность. Вы разгневались оттого, что я увидела, и вам не чужд страх…

– Скорее всего, это был не страх, госпожа.

– А может, и он. Вы встали на нашу сторону по своему выбору. Мы ничего не можем требовать от вас. У нас нет власти над вами, пусть даже мы считали обратное. Вы помогаете нам, несмотря на свои страхи и грызущие вас сомнения. Это куда более ценно, чем помощь какого-то откровенно бесчувственного сверхъестественного существа, подобного Фои Миоре. Фои Миоре боятся вас, они знают легенды. Помните это, принц Корум.

Корум продолжал стоять, не поворачиваясь к ней. Ее теплое отношение не вызывало сомнений. Ее действительно тянуло к нему. Она была столь же умна, сколь и красива. Как он может повернуться к ней, если в этом случае он увидит ее, а увидев, он будет не в силах полюбить ее, полюбить так, как Ралину?

Справившись с голосом, принц сказал:

– Благодарю вас за вашу любезность, госпожа. На службе вашему народу я сделаю все, что в моих силах, но предупреждаю: не ждите от меня чего-то особенного.

Он так и не повернулся, поскольку не доверял самому себе. Неужели он так нуждается в Ралине, что видит в этой девочке ее черты? И если все дело в этом, какое он имеет право любить Медб, если любит в ней лишь то, что выдумал сам?