Тут все засмеялись, вспомнили Славкину тетю; она всегда так говорила, провожая Славку на речку. Молодец Горька!

Но Славка упорствовал:

— Так то на фронте…

— Ну, довольно разговоров! — не выдержал Кузька-большой. — Идешь или нет?

— Без разговоров — идешь? — воинственно высовываясь из-за спины брата, закричал Кузька-маленький.

— Да жарко, говорю…

Такое, конечно, хоть кому надоест. Взял Горька Славку за плечи, отвел в сторону и толкнул прочь.

— Иди отсюда! Ну! Кому говорят! Мы еще сами тебя не возьмем. Дезертир!

Славка побрел вдоль берега, бормоча:

— Ну и уйду… Подумаешь… Узнаешь вот…

— Дезертир! — крикнул ему вслед Юрка, врача сын. Кузька-маленький пронзительно засвистел.

Вовка изъявил готовность догнать дезертира и хорошенько ему «надавать».

— Не надо, — сказал Горька. — Пусть идет. Давайте лучше купаться. Чтоб на весь день!

Купались, пока все не посинели и стали дрожать, потом, для прохлады не выжимая трусов, пошли.

Через тенистый густой орешник, по мягкому ковру прелых листьев, напрямик, взяв штурмом осыпающиеся глинистые кручи оврага, выбрались на горячую поляну.

Там в синих соснах белый дом — детский санаторий.

У длинного забора, огораживающего сад, армия остановилась; потоптались, понаблюдали в щели: страшновато все-таки идти. Вовка сзади всех.

Надо Карабаса-Барабаса вызвать!

Горька решился и изо всей мочи забарабанил кулаками в калитку. Сразу же в глубине сада не залаяла, а прямо-таки залилась тоненьким голоском собачонка.

Вовка на всякий случай измерил глазами полянку, намереваясь перескочить ее одним махом.

Калитка отворилась, и появился сам сторож, настоящий директор кукольного театра, только вместо плетки в шесть хвостов в руке — более устрашающий костыль.