Даймонд нерешительно улыбнулся, а она вспомнила нужные слова и произнесла их:

— Не смей, никогда больше не смей так поступать! Все это бессмысленно. Наркисс просто убил бы тебя, а потом взял бы меня. — Она невесело рассмеялась. — Очень даже может быть прямо в луже твоей крови!

Юноша покачал головой и красновато-каштановая прядь вновь упрямо упала на бледный лоб.

— Бессмысленно жить, зная, что ты трус!

— Бессмысленно смело погибать, если это ничего не изменит! — парировала она.

Девушка видела, что ему хочется спорить, синие глаза горели, а губы подрагивали, но он плотнее их стиснул и осторожно взял ее руку в свои ладони.

Долго сидели молча, а потом она спросила:

— Значит, все это время ты притворялся?

Он стыдливо потупился, прекрасно поняв, о чем она.

— Прости, Лилу. Ведь я уже все перепробовал! Думал так, безразличием, завоюю твое внимание…

В ночи долго звучал ее безудержный смех.

* * *

Темная вода билась о борт корабля, ветер резкими порывами надувал черные паруса, воздух был пропитан влагой. В темном непроглядном небе — ни звезд, ни луны.

Катя стояла на палубе у бортика, глядя на волны — тяжелые, свирепые, с белейшей пеной. Играла увертюра оперы «Руслан и Людмила», торжествующая и ликующая в этот миг вместе со стихией.

— Проклятый шторм, его нам не хватало! — прокричал капитан, проносясь мимо.

Девушка обернулась и встретила ледяной взгляд Лайонела.

— Вернись в каюту, пока тебя не смыло за борт, — сухо сказал он.

— Не очень бы ты огорчился, — отвернулась Катя. После того, как полдня просидела, любуясь на Каридад и поддерживая с ней светскую беседу, а еще полдня мерила шагами шкаф-каюту, ей меньше всего хотелось возвращаться туда снова. Особенно возвращаться одной. Она злилась оттого, что Лайонел был с ней откровенен и высказался об их любви не так, как ей хотелось. Злилась на то, что обиделась и продолжает обижаться, вместо того чтобы наслаждаться каждой проведенной с ним секундой.