Целитель не смог определить, кто такой этот спасенный, и Крылатый Всадник сказал, что тоже не знает этого, но он что–то подозревает. И Крылатый Всадник, перед тем, как доставить сюда этого человека, кое–что взял у него. Я сумел разглядеть. Это браслет с гербом Элессдилов. — Шпион попытался встретиться глазами с ведьмой. — Крылатый Всадник отправился в Арборлон два дня назад. Я слышал, как он говорил целителю, куда он направляется. Браслет он взял с собой.

Ведьма, неподвижная, как и окружающие ее тени, молча посмотрела на своего шпиона. «Браслет с гербом Элессдилов, — проговорила она про себя. — Крылатый Всадник наверняка отвез его к Аллардону Элессдилу. Чей же это браслет? И как расценивать то, что он обнаружен у эльфа, подобранного в море, ослепленного, с отрезанным языком и, как полагают, обезумевшего?»

Ответы на ее вопросы заключены в голове этого спасенного. Надо заставить его выдать свои тайны.

— Где сейчас тот человек? — спросила она.

Шпион подобострастно склонился вперед, сплетя пальцы под подбородком, как при молитве.

— Он лежит в госпитале у целителя. За ним ухаживают, но никого к нему не допускают до возвращения Крылатого Всадника. Никому не разрешают с ним говорить.— Шпион тихо фыркнул. — Будто кто–то сможет с ним поговорить. У него ведь язык отрезан.

Ведьма жестом велела ему посторониться, и он, словно марионетка, тотчас исполнил ее приказание.

— Жди меня здесь, — сказала ведьма. — Жди, пока я не вернусь.

Она вышла и растворилась в ночи, ее призрачная фигура бесшумно и легко заскользила в тени. Ведьма Ильзе любила темноту, темнота давала ей утешение, какое не мог дать дневной свет. Темнота все скрадывала и скрывала, смягчала острые углы, снижала ясность. Зрение теряло свое значение, так как глаза могли и обмануться. То, что было ясно при свете дня, в темноте становилось подозрительным. Темнота была отражением ее жизни — коллажа образов, голосов и воспоминаний, в котором ведьма выросла и стала тем, кем стала.