— Кто как, а я рад буду распрощаться с этими холодами. С чего это Зубр так отчаивается? Разве его не ждут дома целых три жены?

— Тут кто угодно отчается, — улыбнулся Кебра. Они поели в дружеском молчании, и Ногуста подбросил еще полено в огонь.

— Зачем отчаиваться? — повторил он. — Срок, когда человек становится непригоден для солдатской службы, приходит неминуемо, и мы все оставили этот срок далеко позади. Притом король дает каждому солдату кошелек с золотом и грамоту, по которой в Дренане будет пожалован земельный надел. Одна только грамота сотню золотых стоит.

— Было время, — поразмыслив, сказал Кебра, — когда я мог побить любого на свете лучника. Но с годами стал замечать, что вижу уже не так ясно. Когда мне стукнуло пятьдесят, я перестал разбирать мелкие буквы и начал подумывать о возвращении домой — ведь ничто не длится вечно. Но Зубру думать несвойственно. На его взгляд, король просто дал ему понять, что больше не считает его мужчиной, и Зубра это задело.

— Нам всем несладко. Белый Волк поведет домой почти две тысячи человек, из которых каждый хоть немного, да обижен. Но главное то, что мы живы, Кебра. Я сражался еще за отца нынешнего короля, как и ты, и тридцать пять лет проносил меч на боку. Теперь я устал. Долгие переходы тяжелы для старых костей — даже Зубру придется с этим согласиться.

— Зубр ни с чем не соглашается. Видел бы ты его лицо, когда огласили список. Я стоял рядом с ним, и знаешь, что он сказал? «С какой это стати меня причислили к этим старым хрычам?» Я только посмеялся — подумал, что он шутит. Но он не шутил. Он думает, что ему по-прежнему двадцать пять. — Кебра тихо выругался. — Ну зачем он полез в драку с этим вентрийцем? Что, если тот умрет?

— Если он умрет, Зубра повесят. Даже думать об этом неохота. С чего он, в самом деле, полез драться?

— Офицер пошутил насчет его преклонных лет.