“Когда налетели сарацины, мессир”, - сказал мой добрый Пино, - “я отрекся от суетных мыслей о привале, еде и питье, и с именем Господа и Пресвятой Девы Марии в сердце встретил смерть”.

Кто виноват, ясноокая, что умирая от ран в песках Палестины, я думал не о Боге, а о тебе?

Как я полагал, мое нынешнее существование в собачьем теле было наказанием за грехи. Но я не понял, отчего Пино смотрел на меня с таким состраданием. Ведь я мог созерцать Ее, слышать Ее голос, и любить Ее по-прежнему. Пусть мы не могли обвенчаться снова и подтвердить, что наши судьбы соединены навек, но я не утратил Ее – и значит, это не было Адом.

Я заметил, что мои чувства несказанно усилились и обострились. Теперь я мог ощущать присутствие разных людей, их намерения и суть их душ. Не знаю, должно ли это было явиться каким-то возмещением утраченного мною, или было присуще животному телу, в котором я находился. Я слыхал о случаях, когда звери и птицы предсказывали близящиеся бедствия, должно быть, эти способности были сродни моим.

Но тем не менее, звериная плоть причиняла мне массу неудобств. Меня не особенно волновала нагота, поскольку Божьи твари устроены целомудренно, и их срамные органы скрыты самим строением их тел. Чрезвычайно смущала же меня необходимость отправлять естественные надобности у всех на виду. Усугублялось же это неудобство тем, что собаку, то есть меня в собачьем теле, чаще выводила на прогулку моя Дама…

Кроме того, человеческой душе не свойственно существовать в таком обличье. И некая часть меня все же принадлежала собаке. Иногда, когда я сильно уставал или слишком глубоко погружался в размышления, животная суть брала верх. Сколько стыда доставляли мне такие мгновения!

Прошло несколько лет, и я уже почти смирился со своей участью, когда произошло то, чего я меньше всего мог ожидать. Меня давно терзали раздумья о том, нахожусь ли я в Аду, в Чистилище, или вновь рожден в Господнем мире. И главным доводом всегда была мысль о том, что моя Дама никак не могла оказаться в преисподней. Это вселяло в меня силы и надежду, и ободряло как ничто другое. Но сегодня уверенность моя пошатнулась.