Тьфу, привязались! Осерчал солдат, пошел быстрее. Шел, шел и в город пришел.

А в городе народу тьма – и конного, и пешего, – кругом заборы и дома высокие, дворцы, хибары, храмы, постоялые дворы, аптеки, богадельни, департаменты, суды, трактиры, полицейские участки, лавки…

Эх, думает солдат, открыть бы лавку и назвать ее «колониальные товары»! Там бы все прохожие солдаты свои боевые трофеи на водку меняли, а он бы те трофеи на витрину выставлял и с большим прибытком продавал, а потом бы на полковничьей вдове женился и на тройке резвых рысаков с ней по праздникам ко храму подъезжал, бобровую шапку смиренно снимал, заходил, колена преклонял и как будто молился, а на самом-то деле для чего ему молиться, когда и так всё есть?!

Но так как денег на открытье лавки у солдата не было, то он в трактир зашел, разул правый сапог, достал из каблука заморскую серебряную пуговицу и заказал на нее чарку, капусты и хлеба.

Сидит солдат, обедает. Кругом темно, не убрано, накурено, плачут, ругаются, песни поют, бьют посуду, пляшут, обнимаются – одним словом, трактир. И людишки подстать: приказчики, разносчики, ярыжки, дворовые, отставные…

А прямо напротив солдата сидит человек. Седой, лысеющий, в нагольном полушубке, мрачный и, главное, трезвый. Пьет квас, по сторонам не смотрит. Солдату стало интересно, он спросил:

– Чего невесел, дядя?

Человек помолчал, отвечает:

– Я думаю.

Ого! В трактире думает! Солдат не унимается:

– О чем?

А человек:

– О главном, тебе не понять.

Обиделся солдат. Щелкнул пальцами и половому говорит:

– Еще две чарки!

Половой принес. Солдат и думающий выпили, поговорили о погоде, о былых годах, сдружились. А коли так, то помягчел седой, расстегнул нагольный полушубок, достал из подмышки бумагу, вытер угол стола, расстелил. Солдат глянул – как будто чертеж. Но непонятный, хитрый. Солдат интересуется: