Коул хихикает:

— Оставьте мне ножку. Или две, если это одна из мелких визгливых шавок.

— Черт, эти бродяги жрут все подряд, — ворчит Бэрд. Он не собирается тратить время на беженцев, пренебрегающих защитой государства. Да и остальные тоже. Что до меня, то я с трудом вспоминаю, что они наши соплеменники. — Может, в конце концов они начнут поедать друг друга и сэкономят нам несколько зарядов?

Они сами выбрали свой путь. Бродяги имеют возможность работать, служить в вооруженных силах Коалиции Объединенных Государств и получать пищу, как и все мы, но эти упрямые выродки до сих пор предпочитают разыгрывать независимость. Можно подумать, сейчас она имеет какое-то значение.

— Очень патриотично, — роняет Маркус и продолжает прокладывать путь через завалы мусора.

Но Бэрд понял намек. У каждого из нас есть право выбора, но глупо придерживаться законов своего племени, когда человечеству грозит полное уничтожение. Все разумные существа должны объединиться.

Нет, это хуже, чем глупость. Это самоубийство.

…И вот началось. Земля под моими ногами мелко задрожала.

Маркус утверждает, что обоняние — одно из самых сильных наших чувств. Именно запах воздействует на нас сильнее, чем другие раздражители, и быстрее привлекает внимание. Что ж, его отец был ученым; Маркус должен знать, о чем говорит. Но только не здесь. В городе ощущение идущей из-под земли мелкой дрожи прогоняет все остальные впечатления. Эта дрожь говорит о приближении Саранчи. Ты чувствуешь ее споим нутром. Подземные обитатели поднимаются на поверхность.

Их осталось еще немало, даже после того, как мы изорвали большую часть туннелей. Наверно, это последние из тех, кто уцелел.

— Ну вот и они, — говорит Коул. Он небрежно поправляет нож, словно предстоит проверка снаряжения, хотя в наши дни мы уделяем таким вещам не слишком много внимания. — Проклятие, я-то надеялся, что к жареной собачатине у бродяг найдется немного пива…