Ситуация ухудшалась на глазах и Вовка торопливо спросил:

— Ты что, отец, законник?

— Нет, — безмятежно глядя выцветшими глазами на бригадира, ответил старичок. — Но у людей всегда спросить могу.

После чего поднялся из-за стола, стряхнув хлебные крошки с пиджака, и обратился к своим лопушкам:

— Пойдемте, племяши. Не о чем здесь разговаривать. А на хомячков я и в зоопарке посмотреть могу.

Вовкино терпение лопнуло окончательно. Он соскочил со стула и, прихватив стальными пальцами дедка за воротник затрещавшего батника, с легкостью оторвал его пола.

— Ты кого хомячком назвал, пень старый?!

Дедок, дождавшись, когда могучая бригадирова длань опустит его на землю, спокойным голосом произнес:

— Гамуле передашь — Змей сходняк собирает. Завтра же!

Вовка застыл в холодящем ознобе. Льда добавил Малыш:

— Это пиздец, бригадир. Полный!

Спорить было не о чем. Змей не был вором в законе — от короны он отказался еще лет десять назад. Но авторитет в уголовном мире имел непререкаемый. Никто лучше него не толковал многочисленные статьи воровского кодекса. На серьезные сходки он приглашался в роли третейского судьи, и приговор, в таких случаях, был окончательным и обжалованию не подлежал. К его прозвищу можно было смело добавлять — Мудрый.

Вовка поднял руку не на вора. Он покусился на самую верхушку козырной колоды — председателя Верховного Суда воровского мира СССР. Косяк этот можно было исправить только одним способом — прямо сейчас разбежаться и со всей своей дури грохнуться башкой о ближайший угол.

— На дно надо ложиться, бригадир, — сделал окончательный вывод борец. — Разбегаемся, куда глаза глядят…

Глаза выбрали единственно верное направление: тьмутараканьская бабкина деревушка. Через неделю Вовчик немного успокоился и даже начал заигрывать с немногочисленными деревенскими молодухами, самой младшей из которых было около тридцати.