Итак, Грина приковали к позорному столбу, который быстро и ловко соорудили. Голова его была зажата в деревянной раме, а кисти рук (причем сами руки оставались неподвижными) растянуты самым мучительным образом. Пот струился по его глазам, вокруг кружились насекомые. Он совершенно не мог двигаться. Солнце жгло ему глаза, и он сильно сжал веки.

Прямо под боком у Грина два каторжника водружали позорные столбы для тех, кто надумает бедокурить.

Поодаль арестанты ставили палатки. Стражники били хлыстом по спинам тех, кто плохо пошевеливался.

Вторая ночь на плантации. Грин все еще был подвешен за голову и за руки на деревянной раме. Покрытое пылью, его лицо с пересохшими губами приобрело в полутьме белый оттенок, эту маску пересекали струйки пота. Спутанные волосы слиплись от грязи и висели темными прядями.

Прюитт верхом на лошади подъехал к наказанному и наклонился к нему. От волнения у него подрагивал уголок тонкого рта. Тяжело дыша, он тихо спросил:

— У тебя на самом деле есть золото?

— Я тебе уже сказал, — пробормотал Грин.

— Поттс в это не верит.

— Ты приехал, чтобы мне об этом сообщить? — спросил Грин.

Прюитт колебался. Он огляделся, потом чуть пришпорил лошадь и совсем приблизился к Грину:

— Сколько, ты сказал, у тебя есть?

— Три тысячи. — Маска на его лице дрогнула, как будто он улыбнулся. — Президент банка обливался слезами.

— Над этим стоит подумать, — пробормотал Прюитт. — В любом случае, если этот тип решил выбраться отсюда, у него должны быть на то свои причины.

— Три тысячи причин, — презрительно сказал Грин.