Ещё бы не знали, если она все пять лет присутствовала на всех родительских собраниях вместо папы с мамой.

Когда мы подрулили к нашему подъезду, я твёрдо заявил папе, что прежде всего мне нужно попрощаться с Ленькой.

— Ну что ж, законное желание, — разрешил он. — Только не торчи у своего друга до отлёта.

Продолжительные звонки в Ленькину квартиру остались без ответа. Я было приуныл, но тут же вспомнил, что мать часто заставляла Леньку гулять с маленькой, совсем недавно появившейся сестрёнкой. Он вполне мог находиться в сквере.

Так оно и оказалось. Ленька сидел на скамеечке, держа в одной руке толстенную книжку, а другой покачивая коляску, в которой надрывалась плачем его сестра. Ленька её воплей, казалось, не замечал, он умел читать в любой обстановке. Вообще это просто чудо, что мы с ним дружили и почти не ругались: мне мои родители вечно ставили в пример и его пятёрки и его начитанность.

— Привет! — сказал я ему, подходя быстрым шагом. — Чего это она у тебя орёт?

— Здравствуй, Виквик. Кто её знает, чего она разошлась. Орёт и орёт без конца, — посетовал он беззлобно. — И пелёнку ведь сменил, а все орёт. Ты куда пропал?

— Да понимаешь… — Я запнулся, потому что не хватало духу нанести ему удар вот так, с ходу.

Мы с ним дружили по-настоящему, ничего не таили друг от друга, строили сообща планы на будущее, и планы эти вырисовывались таким манером, что мы с Ленькой всегда будем вместе. И вдруг я уезжаю, да ещё куда — за тридевять земель, в чужую страну, а он остаётся один. Всё-таки я сказал ему, что уезжаю.

Между прочим, прозвище «Виквик» тоже он для меня придумал. Оно появилось на свет опять-таки благодаря его пристрастию к книгам. Он прочитал «Республику ШКИД», и ему страшно понравилось, как они называли друг друга и своих наставников, сокращая имя, отчество, а иногда и фамилию. Директором у них там был Виктор Николаевич Сорокин, а они его прозвали Викниксор.