«Только этого нам и не хватало! — в душе возмущался я. — Сейчас, по такой жаре, трогаться в путь!» Дело шло к обеду, и солнце жгло так, что расплавляло асфальт, а мы должны были болтаться по улицам, одетые по всей форме, разморенные жарой, вспотевшие, и все это ради немцев… «Тьфу!» — ожесточился я, и во мне вдруг с новой силой вспыхнула скрытно тлевшая ненависть.

— Уже и до этого дошли! — вспыхнул Киру. Он, будучи натурой цельной, не мог скрывать своих чувств.

Динику, однако, так посмотрел на него, что Киру осекся. Динику не любил, когда другие высказывались, если их не спрашивали, и теперь, когда Киру замолчал, подробно объяснил, что мы должны делать. Голос его был по-прежнему злым и суровым. И говорил он сквозь зубы.

— Жалуются, что кто-то перерезает им провода… Немцы жалуются… А мы должны следить, чтобы их провода никто не трогал.

— До мытья ног еще не дошло, но портянки мы им уже стираем, — осмелился подать голос Мышь.

— Смирно! — рявкнул Динику. — Ложись! — Разъяренный, он прижал к земле носком сапога наши плечи. — Это приказ! Где вы научились обсуждать приказ?.. Приказ! Понятно?..

— Слушаюсь, господин старший сержант!.. Понятно! — ответил Киру за всех. — Выполним, раз приказ, — добавил он, недовольный. — Могли же мы сказать, что нам не нравится такой приказ…

Мы поднялись с земли, отряхнулись от пыли, и Динику вроде смягчился. Потом извлек схему со всеми помещениями и зданиями немцев вблизи нас (из-за нее он, наверное, задержался так долго в канцелярии) и протянул ее Киру, чтобы тот изучил. Меня он послал за сумкой с инструментом электрика, которую я всегда захватывал с собой при выездах в город, а Мышь — за ротным автокаром, на котором мы должны были объезжать все улицы, по которым проходил провод.