Когда голос диктора смолк, солдат, которого я видел впервые, проговорил, скорее для себя:

— Значит, теперь будем колотить немцев? Что ж, колотить так колотить. Шутить мы не будем. Ведь это от них все наши беды.

— Видишь, как повернулось дело! — удивился другой. — Чего уж там! Теперь этому Гитлеру конец!

Между тем Нягу выключил станцию. Он стоял на ступеньках фургона и, казалось, прислушивался к тому, что говорили вокруг. Я, хорошо зная его, сразу почувствовал, что он думает совсем о другом. Конечно, о том же, о чем и я. Он был так же ошеломлен, как и я. Бои вооруженной патриотической гвардии… Свержение военно-фашистской диктатуры Антонеску… Поворот оружия против Германии, Гитлера… Призыв к армии и народу…

Невероятно, и все же это было неоспоримым фактом, таким же неоспоримым, как и то, что светило солнце и что разгромленная армия отступала по всем дорогам в глубь страны.

— А нам теперь что делать?

Я посмотрел на говорившего. Это был низкорослый, худой, чернявый солдат. Он растерянно смотрел вокруг себя.

В этой толпе все выглядели одинаково. Без оружия, без пилоток, с мундирами под мышкой или через плечо, они походили на кого угодно, только не на солдат.

Покинутые офицерами, они, не зная, что их ожидает по другую сторону леса, бессмысленно бродили туда-сюда, обманывая себя той относительной безопасностью, которую им предоставлял лес.

На вопрос чернявого солдата наш Мельник ответил:

— Что нам делать, говоришь? Двинемся потихоньку в тыл. Там увидим, что намерены делать с нами.

Большинство солдат согласились с ним. Одни просто кивали головой, другие в свою очередь высказывали свое мнение:

— Вот именно, идем в тыл.

— Может, за это время русские покончат с немцами…

— Это уж точно! — заверил его другой капрал, по выговору — выходец из Трансильвании.